Откуда возник фразеологизм "подложить свинью"? Распространено объяснение, будто он связан с запретом мусульманам есть свинину. Якобы, человек, желающий мусульманину зла, мог незаметно подложить тому в еду нечто, приготовленное из свиньи, и таким образом, вынудить его нарушить религиозный запрет. Честно говоря, более натянутое и высосанное из пальца объяснение сложно себе представить. Во-первых, сама по себе ситуация - просто детский сад какой-то. Предположим, кто-то где-то таким образом и подшутил над мусульманином (или иудеем) - ну, некий исторический курьез налицо, но чтобы это вошло в язык?? Во-вторых, разве так вообще возникают фразеологизмы? Прежде чем устойчивое выражение оторвется от корней, оно долго употребляется в прямом значении и в общеизвестном контексте. Так, например, фраза "позвони мне" еще не окончательно потеряла свой контекст, хотя современные телефоны вовсе не "звонят" в прямом смысле этого слова. В будущем, вероятно, эта связь порвется и ее можно будет с полным правом назвать фразеологизмом.
В каком контексте могло употребляться выражение "подложить свинью"? Разве можно предположить, что контекст "злая шутка над мусульманином" был настолько широко известен, что фраза могла употребляться без пояснений, в общении с любым человеком? Очень сомневаюсь.
Не меньше сомнений вызывает и вариант толкования "свиньи" как военного строя тевтонских рыцарей. Почему в таком случае свинью именно "подкладывают"? Что вообще означает выражение в этом случае? И, опять-таки, каков контекст его первоначального употребления? Нет ответов.
Но вот у Джеймса Фрезера читаем:

В селении Колервинкель (близ Аугсбурга) в конце уборки урожая последние колосья жнут по очереди все жнецы. Тот, кто срезает последний колос, становится „обладателем свиньи" и предметом насмешек. „Обладателем свиньи" или „обладателем ржаной свиньи" зовут такого человека и в других швабских селениях <...> В Остметтингене про человека, который наносит последний удар цепом, говорят, что он „заполучил свинью". Такого человека часто обвязывают колосьями и таскают по земле на веревке. Этот обычай распространен по всей Швабии. Впрочем, в Швабии неудачливый молотильщик может отделаться от оскорбительного титула: для этого ему достаточно сплавить отличительный признак своего „свинства" (жгут из соломы) соседу. Для этого он подкрадывается к дому соседа и с криком: „Вот, получите свинью" – запускает в него этим жгутом. Все обитатели дома пускаются за ним в погоню. Если им удается его настичь, они его дубасят, на несколько часов запирают в свиной хлев и заставляют забрать „свинью" назад.

(Дж. Фрезер, "Золотая ветвь"). И далее:

В обязанность человека, который окончил обмолот последним, в разных частях Верхней Баварии входит нести чучело свиньи или связку соломенных жгутов. Он направляется с этим грузом к соседней усадьбе, на которой еще продолжается молотьба, и бросает его на гумно. Попадись он в руки молотильщиков, ему не поздоровится: те его отколотят, вымажут лицо сажей или грязью, привяжут ему на спину свинью и т. п.

(там же).

Согласитесь, уже совершенно определенный контекст для фразы? Вполне можно представить себе крестьян, обсуждающих последние деревенские события:

• А нам вчерась Ванька-сосед хотел свинью подложить. Вот сволочь! Уж мы его поколотили!

• Ага, той осенью ему самому подложили, так его все только и дразнят, что свиньей!

И не нужно никаких пояснений, о какой именно свинье идет речь.

Как раз такая фраза, после того, как обычай подкладывать свинью исчез, могла остаться в языке в виде устойчивого выражения. Конечно, чтобы мою гипотезу можно было рассматривать всерьез, нужны свидетельства, что такой (или похожий) обычай существовал на территории России. Но даже и без этих свидетельств, лично для меня, такое объяснение на порядок убедительнее, чем все прочие, которые мне доводилось встречать.

(2 комментария | Оставить комментарий)

(2 комментария | Оставить комментарий)

"Мысль изреченная есть ложь" — не означает ли, что истина может существовать лишь в единственном экземпляре, в одной голове, в виде откровения? А будучи сообщенной еще кому-то, перестает быть истиной, опускается до уровня обычного человеческого знания, почти банальности? Если тебе открылась истина, береги ее, не отдавай никому; истина, которую знают двое — уже не истина!

(Оставить комментарий)

(Оставить комментарий)

Начну издалека. Представим себе такую простенькую детскую игру: требуется отличить слона от тигра. Вот перед вами два вольера. В одном — нечно большое, серое, с длинным хоботом и большими ушами. Это, очевидно, слон. В другом — животное поменьше, в рыже-черную полоску, с пушистым хвостом. Вы легко узнаете в нем тигра. Но тут вам завязывают глаза и предлагают заново пройти игру: теперь уже на слух. Что ж, трубный вой от рычания вы тоже, думаю, отличите, хоть и посомневавшись пару мгновений. Дальше — еще сложнее: вам затыкают уши и предлагают ориентироваться по запаху. Процент ошибок, думаю, сильно увеличится, далеко не каждый работал в зоопарке и способен различать характерные запахи животных. Задача теперь кажется совсем не такой простой.

В чем же здесь мораль? А мораль в том, что слон-то не стал больше похож на тигра в процессе игры. Это правила придуманы специально для того, чтобы вас запутать и помешать, а не тигр со слоном виноваты.

Ситуация с тестом Тьюринга, на мой взгляд, полностью повторяет эту игру. Его условия лишь затемняют простой ответ, который без них был бы вполне очевидным. Представьте: вот перед вами человек, он говорит «привет, как дела?». Разумен ли он? Конечно, он же человек. А вот — железный ящик, он мигает лампочками и выводит на экран «hello, world!». Разумен ли он? Ясное дело, нет, ведь все, что он делает, запрограммировал кто-то другой.

Ответ о разумности машины настолько ясен, что не способен вызвать интереса. Потому и приходится выдумывать разнообразные ограничения, чтобы добавить хоть какую-то интригу. Отсечем возможность видеть, слышать, осязать, определим строгую периодичность ответов и ограничимся текстовыми сообщениями — и вот уже, мнится, появилась возможность желанной ошибки — принять компьютер за человека! Но не сами ли мы спровоцировали эту ошибку (впрочем, все еще очень редкую) многочисленными сложностями в правилах?

Другое дело, если мы честно спросим себя: какую машину мы готовы признать разумной? Именно так: не «является», а «готовы признать». Безо всяких ширм, записок через третьи руки и прочих светских забав. Встретив, так сказать, лицом к лицу, в ее естественной среде обитания, будь то цех сборки автомобилей или лаборатория вычислительного центра.

Подумали? Скорее всего, ответом будет машина, копирующая в той или иной степени обычного человека. В самом примитивном случае — андроид, с руками и ногами, только железный. Или все же пластиковый ящик, но говорящий, чувствующий, мечтающий.

Впрочем, это даже не так важно, что ответите на этот вопрос именно вы именно сейчас. Несмотря на формулировку, апеллирующую к субъективным представлениям, субъективности в этом вопросе не так много. Дело в том, что разум есть свойство объединяющее людей, выделяющее из окружающего мира, социообразующее, если так можно выразиться. Другими словами, разум — это то, что другие люди считают разумом. Обладает разумом тот, кто способен включиться в социальную жизнь человека, стать частью человечества. Это означает, в числе прочего, причастность к социальным (и чисто человеческим) явлениям: владение определенным языком, принадлежность к определенной культуре, и т.п. (Так что проверка именно языковых способностей в тесте Тьюринга не случайна. Другое дело, что выделяя изо всех социальных навыков одну лишь речь, причем только письменную, он уводит нас далеко от понимания, что же такое мы называем разумом).

Что же из этого следует в конкретном разрезе создания искусственного разума? Все не так плохо, мне кажется. Да, представить себе кремниевого носителя современной человеческой культуры и языка довольно сложно. Но кто может поручиться, что в ближайшее время не возникнут новые культуры и языки (конечно, созданные человеком), которые окажутся в состоянии наладить контакт между человеком и компьютером, подобный социальному? Ведь мы уже в некоторых областях готовы относиться к ним, как к людям. Мы можем сказать «комп не хочет запускать эту программу», можем сердиться на него, или просить помощи. Да мы уже почти готовы включить его в нашу социальную жизнь!

Ну и, конечно, самым главным условием признания компьютерных программ разумными будет просто «революция в мозгах». Однажды что-то щелкнет, и станет принято считать их достойными общения. Думаю, эта эра наступит уже скоро — скорее, чем ICQ-боты научатся проходить полноценный тест Тьюринга.

P.S. В этом посте я старался избегать популярного термина «искусственный интеллект», заменяя его всюду более редким, но и более точным, «искусственный разум». Сделано это, в том числе, и потому, что название ИИ относится также к большому разделу информатики, занимающемуся реальными (а не фантастическими) задачами использования вычислительной техники в плохо формализуемых областях.

(Оставить комментарий)

Проглядывал недавно обстоятельную книгу С.И. Поварнина «Искусство спора». Подумалось: правила ведения спора хорошо известны еще, пожалуй, с античных времен. Не подменять понятия, не переходить на личности, «спорить с тезисом, а не с человеком», и т.п. Но все они применимы лишь при одном предположении: что обе стороны дискуссии пользуются одними и теми же понятиями. Что слова, употребляемые одним из спорщиков, имеют смысл, причем тот же самый, и для другого.

При этом, непонимание между людьми очень часто происходит именно от несовместимости их понятийных систем. То, что для одного — священные слова, для другого может оказаться пустым звуком. И даже самые обычные и распространенные слова (а может, они в первую очередь) могут быть поняты разными людьми совершенно по-разному. В таких случаях есть острая необходимость в обоюдной заинтересованности и доброй воле для сведения понятий к «общему знаменателю», иначе любая дальнейшая дискуссия бессмысленна.

Думаю, можно попробовать собрать аналогичный список «запрещенных приемов» в споре о понятиях. Вот что мне пришло в голову в первую очередь:

Недопустимые приемы в выборе понятий:

1. Чрезмерное расширение общепринятых значений слова.
   Пример: «Вера есть любое утверждение, которое человек считает истинным без непосредственной проверки». С таким определением оказываются верными утверждения: «любой человек во что-нибудь верит», «у каждого — своя вера», и т.п. Следующим шагом в споре может быть подмена понятий: переход к исходному значению слова «вера», как оно понимается в религии, что ведет к весьма сомнительным выводам, о «невозможности атеизма», к примеру.

2. Отрицательные определения (перечисляющие, чем объект не является, а не то, чем он является).
   Примером может служить популярное слово «подсознание», понимаемое как «любая неосознанная психическая деятельность». Неосознанных процессов в психике человека происходит множество, они очень разнообразны, и многие их них совершенно не связаны между собой. Существование же единого понятия для обозначения их всех (вернее, даже для обозначения их общности) приводит к искажению представлений о психике.

3. Использование желаемых свойств объекта в качестве определения.
   Пример: «Демократия есть общественное устройство, обеспечивающее свободу и процветание всех членов общества». Для тех, кто придерживается такого определения, совершенно очевидно, что все страны должны стремиться к демократии. К сожалению, остается неясно, как «демократия», определенная таким образом, связана с конкретными институтами и политическим строем.

(5 комментариев | Оставить комментарий)

Конрад Лоренц пишет, что каждый инстинктивный навык является в то же время и собственным стимулом. То есть, если птица умеет склевывать букашек с земли, то ей хочется это делать время от времени, даже если никаких букашек поблизости нет. Она пытается клевать всякие мелкие предметы, даже просто черные точки, если же и их не находится — в конце концов просто дергает головой: инстинкт требует выхода!

Врожденных инстинктов у человека, говорят, почти нет, но, думаю, все это вполне относится и к навыкам, усвоенным в процессе развития. Например, к навыку получать и обрабатывать информацию из окружающей среды. Мне кажется, этим можно объяснить удивительную популярность телевидения.

Маленькое отступление: с точки зрения теории информации количество информации, проходящей по каналу, тем больше, чем больше различных состояний есть у канала (т.е., чем разнообразней язык, на котором информация излагается), и чем менее предсказуемо каждое следующее слово этого языка. Наибольшую нагрузку на канал обеспечивает «белый шум» — последовательность совершенно непредсказуемых (равновероятных и независимых друг от друга) сигналов.

Что же нам предлагает телевидение? Во-первых, наибольшее (среди всех известных мне источников информации) разнообразие используемого языка: письменный текст, устная речь, музыка, прочее звуковое сопровождение, реалистичные съемки, компьютерная графика, и т.п. А во-вторых, совершенно непредсказуемое следование одних сюжетов за другими. Новости мира, родной страны, политики, искусства, науки и бизнеса сменяют друг друга со сказочной быстротой. Фильмы и передачи неожиданно прерываются рекламой. Развлекательные шоу сменяются документальными фильмами. А некоторые зрители еще увеличивают эту сумятицу, раз за разом перещелкивая каналы на пульте.

Таким образом, просмотр телевизора в сравнении со всеми прочими занятиями выделяется одним несомненным свойством: он в наибольшей степени загружает информационные каналы, связывающие человека с внешним миром. Возвращаясь к навыкам и стимулам, можно сказать следующее: человек смотрит телевизор, потому, что умеет обрабатывать информацию, а телевидение дает больше всего работы этому навыку.

Можно, наверное, уподобить телезависимость обжорству, с чем-то аналогичным ожирению в качестве результата. И выразить надежду, что в скором времени появится культура получения информации («не объедаться», «не есть перед сном», «не запивать соленое молоком», и т.п.), которая избавит человечество от проблем, связанных со злоупотреблением телевидением.

(3 комментария | Оставить комментарий)

По мотивам концепции информационных революций пользователя

neznaika_nalune

Первый шаг — появление речи. Человек обретает способность оперировать символами объектов вместо самих объектов, что значительно увеличивает его возможности общения и мышления. Однако, его мышление еще полностью магично: символы не отделены от самих объектов, операции с символами заменяют операции с объектами и наоборот.

Первое преодоление магического мышления — появление абстрактных (то есть, непосредственно не соответствующих никакому реальному объекту) слов. Сначала это, вероятно, обобщающие и классифицирующие понятия, а затем — и более абстрактные символы, такие, как числа и геометрические фигуры.

Третий важнейший шаг — возникновение письменности. Письменность расширяет как временные, так и пространственные границы коммуникации. Мысль записанная оказывается в (более или менее) неизменном виде доступной большому числу людей, в отличие от высказанной, которая сильно видоизменяется при передаче и куда медленнее распространяется.

Следующий этап в развитии мышления можно назвать «появлением точек зрения». Можно даже назвать его приблизительные временные рамки: где-то 8-6 века до н.э. В это время люди начали понимать, что один и тот же предмет можно называть по-разному. При этом, оба варианта могут быть в каком-то смысле правильными.

Именно в этот период расцветают всевозможные философские системы и мировоззрения. Мне даже кажется, что за короткий срок были перебраны чуть не все возможные варианты метафизической картины мира. Пожалуй, до 17 века, когда появилось представление о мире, как процессе, а не как объекте, ничего нового в этом плане сказано не было.

Последний, на данный момент, рывок человеческого разума — современная наука. Объединив все вышеописанные достижения, она создала прекрасный язык для описания природы. В некотором смысле, наука возвращает нас к самому началу — к магическому мышлению. Символ снова оказался связан с реальностью, но уже на качественно новом уровне: законы природы настолько точно описывают реальность, что принято говорить даже о причинной зависимости между законом и явлением.

(Оставить комментарий)

Часто встречается мнение, что окончательный ответ об истинности той или иной гипотезы дает эксперимент. Эксперимент вовлекает в спор силы, внешние по отношению к самой гипотезе, силы, как бы принадлежащие самой природе. А природа содержит в себе все интересующие нас ответы, в том числе и объективные критерии истинности (если не саму Объективную Истину, но в нее уже, кажется, никто не верит).

Но так ли это? Эксперимент, безусловно, может лучше согласовываться с одной гипотезой в противоположность другой. Это в определенной степени отвечает на вопрос об их истинности, но от кого исходит этот ответ? Ведь сам эксперимент поставлен на основе уже существующих представлений о природе, то есть на основе уже принятых теорий (которые тоже когда-то были гипотезами). Значит, согласие гипотезы с экспериментом — это, отчасти, согласие ее с прежними гипотезами, с плодами мысли и труда других людей. Следов объективности пока что не видно.

Более того, сама возможность предпочесть одну гипотезу другой на основе результатов опыта, уже должна быть заложена в гипотезе заранее (гипотеза должна быть фальсифицируема). Другими словами, исследователь, предлагающий новую идею, ограничен в своей фантазии жесткими правилами, допускающими идеи (гипотезы) только одного, довольно специфического типа. Его можно сравнить с игроком в шахматы, садящимся за доску: он принимает правила игры и согласен, что его дальнейшие действия будут оцениваться в соответствии с этими правилами. Привлечение эксперимента для решения спора — одно этих правил, по которым принято выяснять истину. Но правила-то тоже созданы людьми! В каком же смысле критерии истинности (заключенные в применении придуманных человеком правил) могут называться объективными? Вероятно, ни в каком.

Изо всех этих околофилософских рассуждений следует один простой практический вывод: истину надо защищать. Никакая истина не в состоянии себя сама открыть, доказать, сделать очевидной. Причем, труд этот падает в равной степени на плечи говорящего и слушающего, доказывающего и убеждаемого. Лишь в результате их свободного сотрудничества можно сохранить и преумножить достоверное знание. Конечно, «сотрудничество» здесь — не готовность заранее согласиться с чем угодно; скорее наоборот, это критическое, последовательное, требовательное отношение к точке зрения оппонента. Проще говоря — соблюдение тех самых правил, по которым мы отличаем истину от заблуждения.

Об этом простом следствии часто забывают как раз люди, которым бы, казалось, и следовало быть главными защитниками истины. Это не удивительно: постоянно находясь среди ученых и интеллектуалов, которые хорошо знают «правила науки» и умеют их применять, они считают их чем-то само собой разумеющимся. Тогда и создается впечатление, будто «истина может сама за себя постоять». Но написанное на доске уравнение или успешно проведенный опыт сами по себе еще ничего не доказывают. Доказывают люди и людям — и от обеих сторон этого взаимодействия требуются интеллектуальные усилия.

Особенно очевидно это становится, когда следишь за публичными дебатами с участием ученых. То, что считается доказательством в научной среде, перестает быть таковым на экране телевизора, и наоборот, методы, применяемые популярными ораторами, в науке не используются (а часто, просто запрещены). А истина — истина не торопится являться заинтересованным, но неподготовленным зрителям во всей своей очевидности.

(Оставить комментарий)

Эрудиция традиционно вызывает уважение окружающих. Человек, сыпящий налево и направо датами, фамилиями, названиями и понятиями, производит впечатление умного и образованного (если, конечно, сыпет в тему, а не наугад). Но давайте задумаемся — почему?

Дело тут явно не в «объеме знаний». Обычная сплетница во дворе знает соседей, родственников, знакомых (с датами рождений и местами работы) не меньше, чем именитый профессор — исторических деятелей. Почему же знания последнего вызывают у нас куда больше восхищения?

Возможно, причина — в особенностях работы памяти. Имена и фамилии окружающих для сплетницы-болтушки — не просто слова; они соответствуют конкретным людям, со своими взаимоотношениями, проблемами и прошлым. В действительности, она помнит куда больше информации, чем просто имена — помнит, кто с кем дружит, кто кому должен, кто как одевается, кто с кем поругался месяц назад, и т.п... Можно сказать, информация о людях «социально нагружена» для нее. Именно такую «нагруженную» информацию и способен с легкостью запоминать человеческий мозг.

Эту особенность памяти не все сознают, но все невольно принимают ее в расчет, когда имеют дело с эрудированными людьми. Мы как бы думаем: «он знает столько имен (названий/чисел/формул)! Наверно, они для него — не пустой звук, а часть обширной картины, которую он держит в памяти». И предполагаем, что информация, хранящаяся у него в голове, также «нагружена», то есть взаимосвязана со множеством других сведений. Проще говоря, по-настоящему эрудированный человек знает не только, в какой последовательности сменяли друг друга французские короли, но и — как они приходили к власти, какую политику проводили, как к ним относились современники, и многое другое. Иначе и сама последовательность у него бы вылетела из памяти.

Правда, люди бывают разные. Кто-то с легкостью запоминает «ненагруженные», чистые данные, а кто-то усваивает только информацию, включенную в стройную картину мира (то есть, собственно знания). И не всегда эрудиция говорит о действительной широте знаний

(Оставить комментарий)

(Оставить комментарий)

(2 комментария | Оставить комментарий)